Древний монтанизм и пятидесятничество


Краткая справка из Энциклопедического словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона.

Монтанизм - религиозное движение в христианстве II века. Бывший языческий жрец Монтанэ из Фригии (на границе с Мизией), обратившись в христианство (около 156 г.), не захотел войти в слагавшиеся в то время церковные рамки и стал проповедовать живое духовное общение с Божеством, свободное от иерархии и обрядов и проявляющееся в индивидуальных харизмах, т. е. особых дарах Св. Духа, преимущественно в даре пророческом. Последователи Монтана, между которыми выдавались особенно две пророчицы, Приска (или Присцилла) и Максимилла, признали своего учителя за Параклета (Духа-Утешителя), обещанного в Евангелии Иоанна.

Движение распространилось из Малой Азии во Фракии; отголоски его достигли Карфагена, Рима и Южной Галлии. м, полагая сущность христианства исключительно в религиозном энтузиазме, своим отрицанием всякой иерархической и богослужебной формы сталкивался с церковью, а своим пренебрежением к умственной стороне религии представлял противоположность гностицизму, с которым, однако, последователи Монтана сходились в том, что настоящими духовными христианами и "святыми" считали только себя, а большинство верующих признавали за низший род людей — душевных. Пророческий дар у монтанистов выражался в экстатических припадках, а со стороны содержания пророчества сводились главн. образом к возвещению скорого второго пришествия Христа, причем фригийское мст. Пепуза объявлялось Новым Иерусалимом. Так как монтанисты оставляли неприкосновенными основные христианские догматы и восставали против церкви только в отношении дисциплины и нравов, заявляя себя здесь крайними ригористами, — то многие важные предстоятели церковные (Ириней Лионский, Элевфер Римский) смотрели сначала на это движение снисходительно; более строго отнесся к нему Папа Виктор, а впоследствии Монтанова, или катафригийская, ересь была окончательно осуждена Первым вселенским собором в Никее (325). О первоначальной истории М. сохранилось так мало положительных сведений, что в новейшее время некоторые слишком скептические историки склонялись к признанию самого Монтана и его двух пророчиц за мифы. Религиозные идеи М. известны главным образом из книг обратившегося в эту секту Тертуллиана (см.). Ср. Schwegler, "Der M. u. die christl. Kirche" (Тюбинген, 1841); Stroelin, "Essai sur le M." (Страсбург, 1877); De Soyres, "Montanism a. the primitive Church" (Кембридж, 1878); Bonwetsch, "Die Geschichte des M." (Эрланген, 1881).



Пятидесятнический историк В.И.Франчук в своем исследовании истории пятидесятничества  воспевает оду лжепророку Монтану и древней ереси монтанизма осужденной церковью - объективный исторический факт - еще в древности.

Здесь приведены цитаты из его книги по истории пятидесятнического движения «Просила Россия дождя у Господа», в которой он проводит прямую параллель между современным пятидесятничеством и этой древней ересью монтанизма.

Обратите внимание на то, с какой симпатией автор пишет о явных еретиках:

«Однако, почему говорение на иных языках так редко упоминается в писаниях отцов церкви? Непреложный факт состоит в том, что Церковь была тяжело угнетаемая и преследуемая. Отцы церкви писали свои книги, чтоб приобрести понимание и принятие во враждебном мире. Как указывали апостолы, говорение на иных языках не продаётся покупателям, но даётся для личного поклонения и научения и, когда это используется именно таким образом, это становится очевидным для всех знаком духовности (Деян. 8:18-20; 1Кор. 14:22-25). Впоследствии о христианах стали распространятся самые дикие слухи. Их обвиняли, что христиане поедают новорожденных младенцев, что своими заклинаниями они вызывают неурожаи, наводнения и землетрясения. Христиане старались быть рациональными в своем поведении при избытке чувств. Они должны были показывать, что христианство было разумной верой, вполне приемлемой для окружающего мира. Разговоры об иных языках только подливали бы масла в огонь, который горел иррациональным отвержением христиан, как монстров или, в лучшем случае, как подозрительных личностей. Это не означает, что церковь отрицала иные языки. Просто она не могла позволить энтузиазму такого рода преобладать и поставить под угрозу само существование церкви во времена преследований. Говорение на языках постепенно прекращалось.

Это вызывало чувство недовольства и беспокойства у определенного числа христиан. Несмотря на общее состояние христианства, во все века и во все времена (как показала история) в церквах христиан были люди, исполненные Святого Духа и веры, которые не только не были удовлетворены положением в церквах, но и ревностно, самоотверженно старались предостеречь других от пагубности ошибочного пути, или неверного выбора, старались вывести церкви на путь истинного поклонения Богу в духе и истине, спасти церкви от омертвляющего догматизма, застоя, косности, бездуховности. Жизнь таких людей, как правило, была трудной, трагической, но тому и должно было быть, ибо говорил апостол Павел, что "все желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы" (2 Тим. 3:12). И в таких случаях гонение приходило в первую очередь от власть имущих в церкви, от тех мертвых духовно христиан, которые не хотели никаких перемен, никакого пробуждения, которые были самодовольно удовлетворены своим загнивающим, заплесневелым греховным состоянием.

Во второй половине второго века появился проповедник, который во весь голос стал звать христиан к возвращению к прежним формам служения в первоапостольской церкви. Это был Монтанбывший языческий жрец из Фригии (по крайней мере так говорили о нем его недоброжелатели). Монтан и его сторонники выступили против омирщвления церкви, против греха, с которым христиане уже стали смиряться. Монтан призывал верующих пробудиться, исполниться силою Святого Духа, ревновать о духовных дарах. Убедительность его проповеди многих христиан пробуждала, обновляла, заставляла встрепенуться. Пробужденные верующие, исполненные Святым Духом, в свою очередь становились проповедниками. Началось большое движение, которое по имени его основателя Монтана было названо монтанизмом. Последователей этого движения стали называть монтанистами. В их среде верующие снова пророчествовали, говорили языками. Было много случаев, когда после принятия крещения многие люди говорили на языках. Волна Божией благодати, живительная волна прошла по христианским церквам. Официальные руководители церкви, стремясь дискредитировать движение монтанистов и персонально Монтана в глазах христиан, выдвинули против них обвинение в некоторых крайностях (скорее мнимых, чем действительных), которых при этом допускались. Так, в частности их обвиняли в отрицание положительной роли образования, искусственном вызывание гонений и т. д. Но при этом следует иметь в виду, что о личности, действиях и учении Монтана достоверной и объективной информации нет – и все названные крайности могут быть приписаны официальными историками официальной церкви с целью исказить, очернить образ Монтана и его последователей. Достоверно известно только то, что Монтан был отлучен от церкви, как того, впрочем, и следовало ожидать. Подобная практика отлучений истинных ревнителей дела Божьего впоследствии стала нормой, правилом борьбы с ними со стороны падшей церкви, падших руководителей. Встречается это, к сожалению, и сегодня.

Но труд Монтана не пропал напрасно – влияние Монтана было очень большим, как и размах вновь появившихся харизматических проявлений. На некоторое время церковь ободрилась, получила новый заряд духовных сил, проявились в ней дары Святого Духа. И даже языческий философ Цельс, яростный противник христианства, отмечал в 177-180 годах, что в христианских церквах наблюдается всплеск говорения на иных языках

В.И.Франчук «Просила Россия дождя у Господа», глава первая «Истоки: назад к Пятидесятнице»


Далее мы приводим объективную историческую справку о движении монтанистов от древнего церковного историка III века Евсевия Кесарийского.


Кому можно больше доверять - Франчуку или Евсевию Кесарийскому?


ЕВСЕВИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

Церковная история


27


У многих хранится много книг Аполлинария; до нас дошли следующие речь упомянутому императору; "К эллинам" в пяти книгах; "Об истине" две книги; "К иудеям" две. Позже писал он против фригийской ереси (она спустя немного времени расцвела буйно, но тогда только начала как бы прорастать) и против Монтана, ее создателя, сбившегося с правого пути вместе со своими мнимыми пророчицами...


(4) Последователи Монтана, Алкивиада и Феодота 9 во Фригии только-только заговорили тогда на людях о своих прорицаниях (так как очень много и других чудес еще до того времени совершалось по Божией благодати в разных церквах, то многие поверили и их пророческому дару). Возникли по этому поводу разногласия, и братья из Галлии, изложив собственное суждение, осторожное и вполне правоверное, извлекли еще письма разных мучеников, у них скончавшихся, которые те, беспокоясь о мире церковном, находясь еще в оковах, писали братьям в Асии и Фригии, а также Елевферию, тогдашнему Римскому епископу...



14


Враг Церкви Божией, ненавистник прекрасного и любитель зла, не упускающий ни одного способа строить козни людям, потрудился над возникновением ересей, странных и враждебных Церкви. Одни из еретиков, словно ядовитые змеи, ползали по Асии и Фригии, провозглашая Монтана утешителем, а его приспешниц, Прискиллу и Максимиллу,— пророчицами.



15


В Риме были сильны другие: во главе их стоял Флорин, лишенный священства. Заодно с ним был и Власт, впавший в подобное же заблуждение. Они многих увели из Церкви, завлекши в свое учение; оба, каждый по-своему, искажали истину новыми выдумками.



16


Против так называемой фригийской ереси встал строй защитников истины — оплот крепкий и необоримый: Аполлинарий из Иераполя, о котором мы упоминали раньше, и много ученых мужей, его современников. От них дошло до нас много сведений для нашей истории. (2) Один из них в начале своего сочинения против Монтана сообщает, что он и устно изобличал еретиков. Вот его вступление:


(3) "С очень давнего времени велишь ты мне, дорогой Авиркий Маркелл, написать книгу против так называемой Мильтиадовой ереси. Я до нынешнего дня все откладывал — не по бессилию изобличить ложь и свидетельствовать об истине, но опасливо остерегаясь, не показалось бы кому, что я вписал что-то новое в Евангелие Нового Завета и что-то там переставлял; желающий жить по Евангелию не смеет ведь ничего ни убавить, ни прибавить.


(4) Недавно я был в Галатии, в Анкире, и застал местную Церковь почти оглохшей от этих новых, как они говорят, пророчеств, вернее, как будет показано, лжепророчеств. Я по возможности, с помощью Божией, много дней рассуждал в Церкви об этих людях и о предложенных мне вопросах. Церковь ликовала и укреплялась в истине — противники в это время были отброшены; враги опечалились. (5) Местные пресвитеры просили меня в присутствии сопресвитера нашего Зотика из Отрии оставить им записи моих возражений врагам истины. Мы этого не сделали, но пообещали, Бог даст, тщательно их изложить дома и отослать им".


(6) Сделав несколько подобных замечании в начале книги, он так рассказываем о причине возникновения этой ереси:


"Новая ересь, вызвавшая раскол в Церкви, возникла вот почему. (7) Есть в Мизии, на границе с Фригией, деревня Ардава. Говорят, что некий Монтан, из местных новообращенных (было это при Грате, проконсуле Асии), в безмерной страсти к первенству дал врагу войти в себя; одушевляемый им, придя внезапно в исступление, он начинал говорить нечто странное, пророчествуя вопреки обычаю Церкви, издавна и преемственно хранимому. (8) Из тех, кому довелось в то время слушать его незаконные выкрики, одни возмущались, считая, что он одержим демоном, находится во власти духа заблуждения и приводит в смятение народ; его корили и не позволяли ему говорить, памятуя, что Господь учил различать духов и бдительно остерегаться появления лжепророков: другие, наоборот, словно гордясь и немало тщеславясь Духом Святым и пророческим даром, забыли о Господнем велении различать духов: они призвали этого духа безумия, льстивого, вводящего народ в заблуждение; прельщенные им, они сбились с правого пути до того, что их невозможно было заставить молчать.


(9) Диавол, замыслив, вернее, злоумыслив гибель ему непослушных и не чтивших его по достоинству, тайком возбуждал и разжигал их мысль, уснувшую для истинной веры. Он взволновал двух женщин, исполнил их своего лживого духа, и они, подобно Монтану, стали говорить бессмысленно, неуместно и странно.


Тех, кто радовался и гордился этим, дух объявлял блаженными и надмевал величием обещаний. Иногда, однако, догадавшись, он бросал им прямо в лицо убедительные обвинения, желал показать себя и обличителем (обманутых во Фригии оказалось мало). Этот мятежный дух учил хуле на всю существующую под небом Церковь: его лживые пророчества были ею презрительно отвергнуты. (10) Асийские верующие стали часто и во многих местах собираться и рассматривать новое учение: его объявили нечистым и отвергли ересь, отлучив ее последователей от Церкви и запретив им общение с нею".


(11) Рассказав об этом в начале и на протяжении веси книги, изобличая их заблуждения, он во второй книге так говорит о смерти вышеупомянутых людей:


(12) "Они называли нас убийцами пророков, потому что мы не приняли их, не в меру болтливых пророков (это Господь, говорят он и, обещал их послать народу). Пусть же он и ответят нам перед Богом: есть ли из последователей Монтана, начиная с него и тех женщин, хоть ктото, кого иудеи преследовали или беззаконники убили? Никого. Кто из них был взят и распят за имя христианина? Опять же никто. Была ли хоть одна из их женщин бичуема в синагогах иудейских или побита камнями? Нигде и никогда. (13) Другой смертью, говорят, погибли Монтан и Максимилла. Оба они, гонимые духом безумия, повесились, но не вместе. Много говорили о конце каждого: умерли они, оборвав свою жизнь, как Иуда предатель. (14) Общая молва утверждает, что их дивный Феодот, бывший как бы первым покровителем их "пророчеств", будучи вне себя, вверился духу лжи, пообещавшему поднять его от земли и взять на небо; низвергнувшись, он погиб жалкой смертью. Так, говорят, все произошло. (15) Мы небыли очевидцами; будем считать, дорогой, что это одни предположения. Может быть, та и было, а может быть, и не так скончались Монтан, Феодот и упомянутая женщина".


(16) В этой же книге он пишет, что святые епископы попытались изобличить духа, бывшего в Максимилле, но им помешали явные сотрудники этого духа. (17) Он пишет так:


"Пусть не говорит дух через Максимиллу (это в той же книге Астерия Урбана): "Меня гонят, как волка из овечьей отары. Я не волк — я слово, дух и сила". Пусть покажет ясно силу в духе, подвергнется испытанию, пусть своим духом заставит епископов, Зотика из Команской деревни и Юлиана из Апамеи, мужей испытанных, которые тогда присутствовали ради испытания и беседы с говорящим в ней духом, признать его. Фемисон и его сторонники закрыли им рот и не позволили изобличить духа лжи и заблуждения".


(18) В этой же книге он указывает и время ее написания; изобличая лжепророчества Максимиллы, вспоминает ее предсказания будущих войн и переворотов и показывает их лживость.


(19) "Ужели не очевидна сейчас эта ложь? Больше тринадцати лег прошло от смерти этой женщины и до нынешнего дня, а войн нет ни во всем мире, ни в каком-то одном его углу. И христианам, по милости Божией, дарован длительный мир".


(20) Это из второй книги. Из третьей мы приведем небольшую выдержку: его ответ еретикам, хвалившимся, будто у них много мучеников:


"Опровергнутые по всем статьям, не зная, что возразить, они пытаются прибегнуть к мученикам и говорят, что у них много мучеников, a это, несомненно, свидетельствует о силе их "пророческого" духа. Это вовсе неверно. (21) Есть много мучеников и в других ересях, но мы по этой причине не придем с ними в согласие и не сочтем их обладателями истины. Маркиониты, названные так по Маркионовой ереси, первые скажут, что у них много мучеников Христовых, но ведь Самого Христа не исповедуют истинно".


Немного ниже он продолжает:


(22) "Поэтому, если члены Церкви, призванные к мученичеству за истинную веру, встречаются с так называемыми "мучениками", последователями фригийской ереси, они держатся особо и умирают, не входя с ними в общение: они не хотят признавать духа, говорившего через Монтана и тех женщин. А что это правда, явствует из того, что случилось в наше время в Апамее на Меандре с мучениками Гаием и Александром из Эвмении".


17


В этом же произведении он вспоминает и Мильтиада, тоже писавшего против этой ереси. Приведя некоторые слова еретиков, он продолжает:


"Я нашел это в некоем их произведении и привожу, сокращая, их возражения брату Мильтиаду, который доказывает, что пророк не должен говорить в исступлении".


(2) Несколько ниже в этой самой книге он перечисляет новозаветных пророков, в том числе некую Аммию и Кодрата. Он говорит:


"Лжепророк находится в мнимом исступлении, с которым связано дерзкое бесстрашие. Он начинает со своевольного бреда, который превращается, как мы сказали, в невольное безумие.


(3) Они не смогут указать ни одного ветхозаветного или новозаветного пророка, который исполнялся бы Духа Божия таким образом; не смогут похвалиться ни Агавом, ни Иудой, ни Силой, ни дочерями Филиппа, ни Аммией из Филадельфии, ни Кодратом и вообще никем, кто был бы к ним близок".


(4) Немного далее он говорит:


"Если, как они говорят, после Кодрата и Аммии Филадельфийской дар пророчества получили женщины, бывшие при Монтане, то пусть укажут тех, кто от Монтана и тех женщин принял этот дар. Апостол говорит, что дар пророчества должен быть во всей Церкви до последнего пришествия. Они не могут никого указать, хотя от смерти Максимиллы идет уже четырнадцатый год".


(5) Вот что он пишет. Упомянутый им Мильтиад оставил нам и другие памятники своих прилежных занятий Священным Писанием, в том числе книгу против эллинов и другую, против иудеев: он особо рассматривает обе темы в двух книгах каждого из названных произведении. Направил он еще владыкам мира и Апологию философии, которой следовал


18


Аполлоний, церковный писатель, тоже написал книгу с изобличением так называемой фригийской ереси, бывшей еще тогда во Фригии в полной силе. Он написал особую книгу, где слово за словом показывает лживость их "пророчеств" и не щадит главарей ереси в рассказе об их жизни. Послушаем, как он сам говорит о Монтане:


(2) "Что это за новый учитель, показывают его дела и учение. Именно он учил расторгать брак, устанавливал правила для постов; Пепузу и Тимий (маленькие фригииские города) называл Иерусалимом и хотел устраивать там собрания людей, отовсюду сошедшихся; он поставил сборщиков денег, прикрывал взятки именем приношении, платил жалование своим проповедникам, чтобы обжорство содействовало проповеди его учеников".


(3) Это вот о Монтане. Ниже он говорит о его пророчицах:


"Эти первые пророчицы бросили своих мужей, только когда исполнились духа. Разве не лгали те, кто называл Прискиллу девой?"


(4) Дальше он говорит:


"Ты согласен, что всё Писание запрещает пророку брать дары и деньги? А когда я вижу пророчицу, которая берет и золото, и серебро, и дорогие одежды, как мне от нее не отвернуться?"


(5) Несколько ниже он говорит об одном их исповеднике:


"Да и Фемисон был, конечно, прикрыт корыстолюбием: не желая терпеть мук исповедничества, он за большие деньги избавился от оков. Ему бы тут и почувствовать свое унижение, а он хвастливо объявил себя мучеником и осмелился, в подражание апостолу, составив соборное послание, поучать тех, кто верил правильнее его, завязывать пустые споры и хулить Господа, апостолов и Святую Церковь".


(6) Пишет он опять же и о другом человеке из числа тех, кого они почитают как мучеников:


"Чтобы не говорить о многих, пусть сама пророчица расскажет нам об Александре, называвшем себя мучеником, с которым она угощается, которому многие кланяются в ноги. Нам незачем говорить о его грабежах и прочих преступлениях, за которые он и понес наказание: записи об этом хранятся в государственном архиве. (7) Но кто кому прощает грехи? Пророк — грабежи мученику? Или мученик — корыстолюбие пророку? Сказано ведь Господом: "Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни двух одежд"; у них наоборот: они как раз нагрешили этим запретным стяжанием. Мы покажем, что их так называемые "пророки" и "мученики" попрошайничают не только у богатых, но и у бедняков, сирот и вдов. (8) Если они уверены в себе, пусть предстанут и дадут ответ, и если их уличат, то пусть хоть впредь не грешат. Нужно проверять, какие плоды принес пророк; ибо дерево познается по плодам. (9) Желающим познакомиться с Александром да будет известно, что он был осужден в Эфесе проконсулом Эмилием Фронтином не за христианство, а за грабежи: он просто преступник. Прикрывая свою ложь именем Христа, он обманул местных верующих и был освобожден, но родной приход, откуда он был, его не принял, как вора. Желающие получить сведения о нем имеют в своем распоряжении асийский государственный архив. (10) И пророк, много лет живущий с ним вместе, его не знает. Изобличая его, мы изобличаем самую природу пророка. Те же обвинения мы можем выдвинуть против многих; если осмелятся, пусть выдержат изобличение".


(11) В другом месте этого сочинения он говорит о тех, кем они гордятся, как пророками:


"Если они утверждают, что их пророки не принимают даров, то пусть согласятся, что люди, в этом уличенные, пророками быть не могут. А мы представим тысяч и доказательств того, что принимали. Необходимо проверить все плоды пророка. Скажи мне: пророк ходит в баню? пророк подводит глаза? пророк любит украшения? пророк играет в шахматы и кости? пророк даст деньги в рост? Пусть признаются: допустимо это или нет? А я докажу, что все это у них было".


(12) Этот самый Аполлоний в той же книге сообщает, что она написана сорок лет спустя после того, как Монтан взялся "пророчествовать". (13) Он же говорит, что Зотик, которого у поминает предыдущий писатель, узнав, что Максимилла объявила себя в Пепузе пророчицей, пытался изобличить действующего в ней духа, но ему помешали ее единомышленники.


Вспоминает он и Фрасея, одного из тогдашних мучеников. А еще говорит, будто есть предание, что Спаситель велел Своим апостолам двенадцать лет не покидать Иерусалима; он пользуется свидетельством из Иоаннова Откровения, рассказывает, что Иоанн силой Божией воскресил в Эфесе умершего. Он приводит разные доказательства, которыми полностью опроверг заблуждения названной ереси. Это рассказ Аполлония.


19


Книги Аполлинария против этой ереси упоминает Серапион, которого называют тогдашним епископом Антиохийской Церкви, преемником Максимина. Вспоминает он и самого Аполлинария в письме к Карику и Понтику: изобличая в нем ту же ересь, он заключает так:


(2) "Дабы вы знали, что деятельность этого общества лжецов, именующего себя "новым пророчеством", мерзостна братству нашему но всем мире, посылаю вам письмо Клавдия Аполлинария, блаженнейшего епископа Иерапольского в Асии".


(3) В этом же письме Серапиона имеются подписи разных епископов; один из них подписался так: "Аврелий Кириний мученик, молюсь о вашем здравии". Другой так: "Элий Публий Юлий, епископ Девельта, Фракийской колонии. Жив Бог на небесах: хотел Сотас, блаженный епископ Анхиальский, изгнать демона из Прискиллы, но лицемеры ему не дали".



Цитата из книги

В.В.Болотова «Лекции по Истории Древней Церкви"

Глава: Монтанизм

Форма "пророчества". Самые пророчества монтанистов предлагаемы были в особой форме, которая, по их мнению, особенно характеризовала высоту открывавшегося в них дара, именно, существенным характеристическим отличием этих предсказаний было то, что они открывались в экстатическом состоянии. Сам Тертуллиан с особенным ударением говорит об этой черте. Человек, созерцающий славу Божию, осеняемый божественною силою, необходимо должен был выступить из своего нормального состояния (necesse est excidat sensu). Поэтому новое пророчество и характеризуется экстатическим состоянием, т. е. оно должно отличаться характером внеумным. Тертуллиан даже прямо называет это пророчество "как бы безумием" (ecstasin dicimus excessum sensus et amentiae instar). Подле откровения в экстазе, состоянии во всяком случае бодрственном, высоко ценилось еще пророчество в состоянии сна, откровение во сне, как состоянии тоже "внеумном". Предлагаемые в состоянии экстаза или в состоянии сна пророчества должны были отличаться характером особенно чистым, потому что деятельность человеческого ума здесь приостанавливалась и ничего субъективного, ничего от себя личного пророк вносить здесь не мог (soror apud nos revelationes per ecstasim in spiritu patitur).

На эту сторону "нового пророчества" и ударяли церковные полемисты (μη δεΐν προφήτην έν έκστάσει λαλαν, пророку не подобает болтать в исступлении). Но Тертуллиан отстаивал ее со всем жаром. Монтанисты охотно признавали, что Христос ничего не говорил в состоянии экстаза, что учение Христа было предложено в состоянии совершенно спокойного обладания естественным человеческим умом. Но они находили, что последние пророчества никак не могут быть подобны пророчествам первым, потому что последние пророчества выше тех, и потому состояние, в котором они предлагаются, есть состояние в полном смысле избранное. Некоторые, немногие, впрочем, сохранившиеся отрывки пророческих изречений монтанистов показывают, что действительно экстатическое состояние было в них преобладающим. Ум здесь был "потемняем" (obumbratus), как они предполагали, обилием божественного света, изливавшимся на пророков. Пророки и пророчицы теряли здесь сознание и говорили не от своего имени, а прямо от лица Бога вообще или от лица Параклита.

На этом держится обвинение некоторых полемистов против Монтана, будто он выдавал себя за Духа Утешителя; в действительности нужно полагать, что Монтан себя за Параклита не выдавал, но видел в себе и других пророках только чистый орган Параклита, в котором Дух Утешитель говорит от Своего собственного имени. Монтан говорил о себе: "вот человек спит, а я бодрствую; Бог дает сердца человекам"; "Я Отец пришел"; "Я — Господь Бог Вседержитель, открывшийся в человеке". Характеристично также для нового пророчества было то, что женщины пророчицы, Прискилла и Максимилла, когда входили в состояние экстаза, начинали говорить о себе в мужеском роде. Максимилла так пророчествовала: "Господь послал меня благовестителем (μηνυτήν) и истолкователем (έρμηνευτήν) этого нового обетования, послал меня вынужденного (ήναγκασμένον), хотящего (θέλοντα) и не хотящего познать ведение Божие".

Таким образом, монтанисты в предречениях своих пророков видели самые чистые откровения, возвещавшиеся самим Господом, так что человек здесь является простым инструментом, посредствующим между Богом и тою общиною, которая получает откровения. Такова форма и обязательность монтанистических пророчеств.

б) Что касается содержания монтанистического учения, то в вопросах догматических, как категорично признают все полемисты против монтанизма и сами монтанисты, не существовало никакого различия между кафолическою церковью и монтанистами. Regula fidei была одна и та же. Монтанисты, как и кафолическая церковь, веровали в одного и того же Бога Отца, Сына Христа Иисуса и Св. Духа Утешителя. Не только о Троице или о воплощении монтанисты предлагали то же учение, какое предлагает и кафолическая церковь, но и по всем другим церковным вопросам, например, о душе, о воскресении плоти, учили согласно с церковью. Своеобразное мнение монтанистов, хилиазм, находило последователей и в лоне кафолической церкви, и если некоторые из откровений монтанистических пророков и пророчиц могли представляться еретическими с точки зрения православного учения (монтанистов заподозривали в наклонности к монархианству, в отрицании ипостасного различия между Лицами Троицы), то это нужно отнести на счет неясности выражения, или неясности понимания ими этих таинств догматики. Весь смысл монтанистического движения лежит не в этой области: все содержание пророчеств монтанизма касалось нравственной стороны христианства. Оно затронуло глубоко практическую сторону христианской церковной жизни, аа) Вкратце Тертуллиан обозначает пророчества Монтана, как предсказание о будущем суде. Действительно, одна из существенных сторон нового движения заключалась именно в том, что они предсказывали близкое наступление второго пришествия, за которым должно открыться тысячелетнее Христово царство. Максимилла предсказывала: "После меня уже не будет пророчицы, но кончина мира (συντέλεια)". Ввиду этого близкого наступления кончины мира христиане приглашаются перестроить на ригористический тон всю свою религиозно-нравственную жизнь ("tempus in collecto est", 1 Кор. VII, 29; "novissima tempora" — ходячие положения монтанистов).

Интересные факты из книги

Луи Дюшена

История древней церкви

ГЛАВА XV

Монтанизм

Монтан и его сопророчицы. — Небесный Иерусалим. — Осуждение экстатического пророчества. — Пепузские святые. — Осуждение монтанизма в Лионе и Риме. — Тертуллиан и Прокл. — Пережитки монтанизма во Фригии.

Монтанистское движение началось во фригийской Мизии во время проконсульства Грата, в местечке по имени Ардава. Монтан, который согласно некоторым преданиям был сначала жрецом Кибелы, будучи христианским неофитом, обратил на себя внимание экстазами и исступлениями, во время которых он держал странные речи. В эти минуты он словно отрешался от своей личности; его устами говорил не он, а какой-то божественный вдохновитель. Вскоре впали в такое же состояние и присоединились к Монтану две женщины — Приска (или Прискилла) и Максимилла. Это вызвало большую молву не только в глухой провинции, где находилась деревушка Ардава, но во всей Фригии и Азии и вплоть до Фракии. По мнению сторонников новых пророков, то было — откровение миру Параклета; другие же отказывались признать это и утверждали, что эти пророки — одержимы демонами.

Параклет настойчиво возвещал о новом пришествии Христа и явлении горнего Иерусалима, который должен был снизойти с небес и, явившись в облаках, утвердиться на земле. Указывалось и определенное место, где он должен появиться, а именно: на равнине, расположенной на другом краю Фригии, между двумя городками Пепузой и Тимионом. Когда и по какому поводу прибыл сюда Монтан и его спутницы — с точностью неизвестно; за ними следовало бесчисленное множество народа. В некоторых местностях, совершенно охваченных движением, христианское население покидало свое местожительство. В лихорадочном ожидании последнего дня не могло быть речи об отчизне, семье, земных удобствах. Браки расторгались, соблюдалось общее пользование имуществом и строжайший аскетизм. Напряжение умов поддерживалось речами экстатиков: в них присутствовал Параклет, ему внимали и подкреплялись его увещаниями.

Однако, дни, месяцы, годы проходили, а небесный Иерусалим все не появлялся. Вслед за первой эпохой увлечения послышались многочисленные протесты со стороны земной церкви. Конечно, ничего нельзя было возразить относительно православия пророков; они находили себе даже опору в обстоятельствах и среде того времени. Евангелие от Иоанна, в полной силе своей зарождавшейся славы, обращало мысль к Параклету; Апокалипсис давал неотразимые по изобразительности описания небесного Иерусалима и тысячелетнего царствования. Притом немногие из христиан в Азии, да и в других странах, не связывали с мыслью о кончине мира ожидании небесного Иерусалима и тысячелетнего царства. Что же касается до права пророков обращаться к христианскому народу во имя Божье, — оно освящалось преданием и обычаем. Из «Учения 12 апостолов» и Нового Завета видно, какое место пророчество занимало в жизни первобытных общин. Епископ сардийский Мелитон слыл за пророка; до него Кодрат, Аммия и дочери Филиппа обладали тем же даром. Великая слава утвердилась за ними. Аскетизм, практиковавшиеся монтанистами, не переходил границ дозволенного, хотя и выражался в формах, не бывших обязательными в других христианских кругах. Он не вдохновлялся какой-нибудь дуалистической идеей, как аскетизм гностиков и маркионитов; все, что в нем могло быть крайнего, имело себе оправдание в мысли о близкой кончине миpa.

Однако, эти внезапные экзальтации, переселения, указания на время и место пришествия Христа, вызывали глубокое смущение в христианских общинах, из коих многие в течение уже векового периода слишком свыклись с этим миром, чтобы жить эсхатологическими ожиданиями. Пророкам не замедлили поставить на вид необычайный характер их выступлений. В Ветхом Завете, равно как и в Новом, пророки вещали не в состоянии исступления. Общение, которое устанавливалось через пророческое откровение между Богом и людьми, не исключало действия личности пророков. Они провозвещали во имя Божие, но, провозвещая, оставались самими собой. Слушая же Монтана и его пророчиц, внимали непосредственно самому Параклету, совсем наподобие того, как в некоторых языческих святилищах боги непосредственно вещали устами пифий. «Человек есть лира, — вещал вдохновенный голос в Монтане, — а я — смычек, вызывающий звуковое колебание.... Я не ангел, и не посланник, а Господь Вседержитель». Это поражало необычайностью, крайностью и вызывало порицание.

Возможно, что уже Мелитон занялся этим вопросом в своих книгах о пророчестве, из которых до нас дошли лишь заглавие. Аполлинарий, еп. иерапольский, решительно выступил против новых пророков. Другой, весьма видный деятель в азийском христианском миpе, Мильтиад, написал сочинение, где доказывал, «что пророк не должен пророчествовать, находясь в исступлении». Ему возражали те из монтанистов, которые были не чужды писательской деятельности. Впрочем, кафолики не ограничивались письменной полемикой; они прибегали и к совершенно другим средствам. Сотас, еп. анхиальский, во Фракии, пытался прибегнуть к заклинаниям против Прискиллы; два фригийских епископа Зотик Команский и Юлиан Апамейский отправились в Пепузу и пытались обличить духа, пребывавшего в Максимилле. Но попытки эти не удались, благодаря сопротивлению сектантов.

Движение распространялось в Азии, сея всюду смятение в умах. Во многих местах происходили соборы, на которых рассматривался и обсуждался вопрос о пророках. Церковное единение в конце концов нарушилось: противники Параклета предали сектантов отлучению. Некоторые из этих противников, увлеченные рвением, не побоялись усомниться в авторитетности священных книг, на которые ссылались монтанисты: они целиком отвергали все писания Св. Иоанна, Апокалипсис как и Евангелие. Таково происхождение религиозной секты, которую под именем алогов опровергал позднее св. Епифаний.

Если Монтану не удалось всецело овладеть азийскими церквами, то он добился все-таки глубокого разделения между ними. Небесный Иерусалим не явился на земле; но зато движение завершилось основанием земного Иерусалима. Изменили название г. Пепузы: его переименовали в новый Иерусалим. Он сделался святым местом и как бы метрополий Параклета. Необходимость дать средства к существованию масс народа, стекавшейся сюда на первых порах, побудило сектантов организоваться. Наряду с Монтаном рано встречаются другие деятели, которые были вместе с ним и после него видными авторитетами: некто Алкивиад, Феодот, названный в одном из наших документов первым администратором пророчества, наконец Фемизон, написавший для его защиты и распространения нечто в роде окружного послания. Последний, как говорили, был исповедником. Монтанисты действительно не уклонялись от мученичества; они охотно ссылались на свои заслуги в этом отношении.

Все это весьма порицалось противниками. Живой критике подвергалась финансовая организация секты, сборщики подаяний, платные проповедники. Уверяли, что пророки и пророчицы вели приятную, даже роскошную жизнь на средства своих поклонников. «Будем судить их по делам их, — говорили в то время. — Намащается ли, подкрашивается ли, наряжается ли когда пророк? Играет ли он в кости? Дает ли взаймы под проценты? Возбуждали сомнения относительно девства Прискиллы, которая, как говорили, так же, как и подруга ее Максимилла, бросила мужа, чтобы сойтись с Монтаном. Фемизон был лжеисповедник: он купил свое освобождение. Исповедничество другого, весьма чтимого в секте лица, некоего Александра, будто бы имело еще меньшую ценность. Если он и вызывался когда на суд, то не в качеств христианина, а по обвинению в разбое. Дело это случилось во время проконсульства Емплия Фронтина, в нем можно было удостовериться в ефесских архивах.

Монтан и Прискилла умерли первые. Максимилла осталась одна. Противодействие, оказываемое секте, причиняло ей большое страдание. Параклет стенал в ней: «меня преследуют, как волка. Я не волк, я — Слово, Дух и Сила». Наконец и она умерла, предсказав войны и возмущения. Недоброжелатели уверяли, что она повесилась; тоже говорили и о Монтане; что же касается Феодота, то рассказывали, что однажды во время экстаза он поднялся к небу и, упавши, убился. Эти сплетни переданы через Анонима Евсевием, но он решительно заявляет, что на них нельзя полагаться. Он вполне прав. Не такими россказнями можно уяснить себе столь значительное религиозное движение, каким было монтанистское. Смерть пророков не утишила его. Через 13 лет после кончины Максимиллы, анкирская христианская община раскололась по поводу нового пророчества. Долгое время пришлось еще спорить и писать против монтанистов и не только в Малой Азии, но и в Антиохии, Александрии и в западных церквах. Серапион, еп. антиохийский, опровергал их в послании, адресованном к Карику и Понтию; на нем было несколько епископских подписей с протестами против новаторов. Климент Александрийский отмечает книгу «о Пророчестве» в своих Строматах, в которых он сам намеревался обсуждать тот же вопрос. Но особенно важно проследить историю монтанизма на запад.

С 177 г., со времен лионских мучеников, новое пророчество возбуждало страсти в Галлии и Риме. Юная лионская церковь, насчитывавшая между своими членами азйцев и фригийцев, могла быть осведомлена о том, что творилось в Азии. В Риме этот вопрос тоже был поднят рано, и как во многих других местах, вызвал сначала великую тревогу. Лионские исповедники из недр тюрьмы писали по этому поводу «братии в Азии и Фригии, а также Елевтерию, епископу римскому». Эти послания были занесены в знаменитый документ о лионских мучениках, вместе с суждениями «галльских братий» о пророческом духе, открывшемся через Монтана, Алкивиада и Феодота. Евсевий, имевший этот документ перед глазами, отзывается о нем как о мудром и весьма православном, — однако, читая его, чувствуешь, что он не вполне отрицательно относится к фригийскому движению. Св. Ириней, доставивший эти послания в Рим, не может быть причислен к противникам монтанизма. Можно думать, что лионские христиане скорее рекомендовали терпимость и поддержание церковного мира. Мы не можем судить ни о том, какое впечатление это вмешательство могло произвести на Елевтерия, ни о том, сколько прошло времени, пока римская церковь приняла определенное решение. Кажется, что и в Риме также находили, что не было причины предавать друг друга отлучению. Тертуллиан рассказывает, что решение не было неблагоприятным для пророков, и что папа отправил уже в этом смысле примирительные послания, как вдруг из Азии прибыл исповедник, по имени Праксей, который привез ему новые сведения и сумел отклонить его от первоначально принятого решения.

Таким образом монтанистическому вдохновению не удалось достигнуть признания в Риме. Возможно, что там в продолжение некоторого времени ограничились лишь известной осторожностью.

Споры по поводу празднования Пасхи были мало пригодны, чтоб поддержать авторитет азийского епископата в глазах римской церкви. Однако, в конце-концов была занята более решительная позиция. С первых годов III в., как то видно из мученических актов Перепетуи и сочинений Тертуллиана, надо было выбирать между общением с церковью или привязанностью к новым пророчествам.

Итак, движение было задержано на Западе так же, как и в Азии, но пропаганда тем не менее продолжалась. За смертью пророков, возражения, поднимавшиеся против их экстазов, должны были постепенно исчезнуть. Все, что могло быть крайнего и предосудительного во фригийской организации и пепузских собраниях, было менее на виду за пределами Азии. Что скорее бросалось в глаза на расстоянии, — это большая нравственная строгость монтанистов. Их посты, их особенности в нравственном учении, не имели ничего такого, что православные аскеты не практиковали бы уже с давних пор. Что же касается видений, экстазов, пророчеств, — это также не было необычным явлением. Во многих странах христиане строгой жизни, энтузиасты, люди, жившие ожиданиями второго Христова пришествия, чувствовали расположение к новому пророчеству. — Прожив довольно долгое время в настроении, которое можно, было бы назвать монтанистским, Тертуллиан кончил тем, что открыто примкнул к Монтану, Прискилле и Максимилле (около 205 г.). В то время он уже не мог этого сделать иначе, как порвав связь с кафолической церковью, но и это соображение его не остановило. Африканские монтанисты поставили его себе главой и даже стали называться тертуллианистами. Здесь не место говорить о произведениях Тертуллиана, изданных до и после его разрыва с церковью. Достаточно будет заметить, что самое значительное из его монтанистических сочинения, трактат «Об экстазе» (De extasi), разделенный на семь книг, не дошел до нас. В седьмой книге он старался опровергнуть Аполлония. Тертуллианисты просуществовали до времен бл. Августина, который вернул в лоно кафолической церкви их последних карфагенских сторонников.

Около этого самого времени представителем монтанистов в Риме был некто Прокул или Прокл, к которому Тертуллиан питал глубокое почтение. Св. Ипполит занимается монтанистами, но не очень сильно восстает против них; он полемизирует против их постов и особенно против их доверия к Монтану и его пророчицам. Другой римский писатель Кай написал диалог против Прокла, от которого до нас дошло лишь несколько строк. Секта, по-видимому, не пустила глубоких корней на римской поче, так как после св. Ипполита об ней больше не слышно.

Во Фригии она существовала гораздо дольше. Новый Иерусалим продолжал пользоваться почитанием. Он был родоначальной общиной. Массовое переселение сюда скоро сменилось ежегодными паломничествами. Здесь справлялся один большой праздник, Пасха или Пятидесятница, начинавшийся с поста, проводившийся сперва в мрачной обстановке, и завершавшийся затем великим ликованием. Пророков и их первых приспешников, сменила прочная организация. Первое место занимали патриархи, ниже которых стояли кеноны (Kenoni). Эти две степени представляли, по-видимому, общее управление секты; местная иepapxия, епископы, пресвитеры и т. д. находились в подчинении у них. В начале движения женщины играли видную роль; они и навсегда сохранили в секте более значительное положение, чем в церкви. В последней тоже имелись пророчицы, такия же как и у монтанистов; в ней уже были и в течение еще долгого времени продолжали существовать диакониссы. По словам св. Епифания монтанисты допускали женщин к пресвитсрскому и епископскому сану. Он сообщает также, что на их церемониях часто появлялись семь дев в белых одеждах, с зажженными светильниками в руках. Он предавались экстатическому воодушевлению, плакали о грехах мира и возбуждали слезы среди присутствовавших. В его время секта была известна под разными наименованиями; прискиллианистов, квинтиллианистов, таскодругитов, артотиритов. Первые два названия произошли от известных монтанистов; название таскодругитов производится от двух фригийских слов, из которых первое означает указательный палец руки, другое — нос. По-видимому, некоторые сектанты во время молитвы вкладывали себе палец в нос. Что же касается артотиритов, их прозвание происходило от того, что в своих мистериях они употребляли хлеб и сыр. Все это не имеет большой достоверности. Еще больше оснований не доверять очевидно клеветническим слухам, будто у них практиковался обряд кровопускания у ребенка посредством уколов.

Гораздо больше удостоверена особенность монтанистов в определении времени Пасхи. В эпоху споров между православными относительно различных способов исчисления дня Пасхи они решились остановиться на определенном числе, 6-го апреля по юлианскому календарю.

Но все эти подробности о монтанистах последующих времен имеют лишь относительный интерес. Важны происхождение и характер первоначального движения так же, как и положение, занятое церковью относительно его. Несмотря на напряжение, с каким ожидалось еще в ту пору, в конце II в., пришествие Христа, несмотря на глубокое уважение к пророческому дару и его различным проявлениям, церковь не дала Монтану увлечь ее от ее путей: хотя она не отреклась ни от профетизма вообще, ни от эсхатологических чаяний, но она удержала свое предание, противопоставив его религиозным авантюрам, и — авторитет своей иepapxии, в противовес притязаниям частного вдохновения.


Примечания об источниках истории монтанизма и его хронологии.

1. Источники. — Наибольшее количество сведений об учении монтанистов можно почерпнуть из сочинений Тертуллиана; но Тертуллиан писал приблизительно пол-века спустя после возникновения монтанизма, когда естественно предположить уже некоторое дальнейшее его развитие. К тому же, в его лице мы имеем дело с монтанизмом, принесенным издали и приспособленным к условиям, довольно отличным от тех, при которых он возник сначала.

Что же касается до происхождения его во Фригии, то мы располагаем двумя сочинениями, или скорее отрывками двух сочинений, сохраненными Евсевием, H. E. V, 16, 17. Они оба антимонтанистические.

Первое — обращенное к некоему Авиркию Маркеллу, который довольно естественно отождествляется с Аверкием еп. иерапольским (около конца II в.), — распадалось на три книги. Автор писал 13 лет спустя после смерти Максимиллы. В этот промежуток времени не пришлось сетовать ни о войне, ни о гонении. Трудно определить, к какому времени относятся тринадцать лет такого мира. Всего вернее, мне кажется, отнести их к царствованию Коммода (17 марта 180 — 31 дек. 192), по необходимости растянув время на несколько месяцев, когда Пертинакс и Дидий Юлиан управляли империей.

Другая работа, произведение некоего Аполлония, явилась 40 лет спустя после первого выступления Монтана. Пользуясь этими документами, не следуст забывать, что это — полемические книги, и притом весьма горячего полемического характера.

Св. Епифаний (Haer., XLVIII,. 2 и след.) и Дидим в своем трактате о св. Троице пользуются антимонтанистическими произведениями, которые может быть и не тождественны с поименованными.

Из числа монтанистических сочинений мы располагаем лишь несколькими изречениями «Параклета», которые дошли до нас, благодаря Тертуллиану или вышеупомянутым полемическим книгам. Кажется, что секта обладала официальным сборником, составленным неким Астерием Урбаном (Euseb., Н. E. V, 16 § 17). То, что осталось от монтанистских оракулов, собрано Bonwetsch'eм в конце его книги о монтанизме (стр. 197): Die Geschichte des Montanismus, Erlangen, 1881, — лучшая монография об этом религиозном движении.

2. Хронология. Наши оба фригийские авторы точно знают время первых выступлении монтанизма. Аноним указывает на него с определенностью: «во время проконсульства Грата». К несчастью, нам еще неизвестно, к какому году отнести этого проконсула. Хроника Евсевия относит возникновение монтанизма к 172 г., а св. Епифаний (Haer. XLVIII, 1) к 19 г. царствования Антонина Пия, следов. к 156-7 гг. Выбор между этими двумя датами не легок. В христианском мире на Западе монтанизм стал занимать собой умы лишь в 177 г. Будем ли мы придерживаться св. Епифания, или Евсевия, придется допустить для этого движения более или менее продолжительный подготовительный период. Из вышесказанного относительно даты книги Анонима к Аверкию Маркеллу, этот памятник следует отнести к 193 г., и смерть Максимиллы последовала приблизительно незадолго до смерти Марка Аврелия, около 180 г. Оба другие пророка Монтан и Прискилла умерли раньше ее. Всякий спор был бы решен, если бы какая-нибудь надпись открыла нам точную дату проконсульства Грата. К сожалению эпиграфические открытия, давшие столько определенного насчет хронологии проконсулов, не имеющих значения для истории, до сих пор ничего не хотят дать нам относительно Грата.